instagram takipçi hilesi instagram beğeni hilesi instagram takipçi hilesi instagram beğeni hilesi instagram takipçi hilesi instagram beğeni hilesi Tipobet giriş Tempobet yeni giriş adresi porno izle japon sikiş mecidiyeköy escort istanbul escort escort eskort escort mecidiyeköy escort istanbul Escort escort eskort youtube movies download Halkalı Atakent Halı Yıkama şirket rehberleri web tasarım firmaları instagram viewer temizlik şirketi konveyör üsküdar temizlik şirketi kumlama menü kabı Bursa Escort Kestel Escort Mudanya Escort Nilüfer Escort Karacabey Escort
 Размышления об ответственности литературоведа. Часть 1
Рубрика: Образование и наука|12.03.2015 05:23
Размышления об ответственности литературоведа. Часть 1
 
2015031201

Н. Т. Рымарь

15 марта этого года исполняется 70 лет доктору филологических наук профессору кафедры русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета Николаю Тимофеевичу Рымарю.

С юбиляром беседует профессор С. А. Голубков.

Часть 1

— С чего началось ваше увлечение литературоведением как специфическим видом деятельности?

— Я в школе много читал, особенно Достоевского и Шекспира, пытался писать прозу и хотел поступать на журналистику. Однако понял, что в условиях советского режима никогда не смогу писать то, что хочу, что меня действительно задевает, и поступил на отделение немецкого языка и литературы историко-филологического факультета Латвийского университета в Риге. И тут литература и оказалась в центре моих учебных занятий, в особенности, конечно, самостоятельных. К лингвистике я почувствовал интерес на старших курсах: логическая ясность и чёткость, а при этом сложность материи языка и работы над ним меня увлекли, но всё равно меня больше всего привлекал поэтический потенциал внутренней формы слова и проблемы стилистической грамматики. Но меня этот опыт занятий лингвистикой тем более приводил к литературоведению. Когда возникла известная дискуссия об «эстетическом», мне стало ясно, что важнее всего для меня реализовать свои идеи, возникшие в контексте этой дискуссии, и я понял, что до тех пор не успокоюсь, пока не сделаю науку о литературе своей профессией.

— Кого вы считаете своим учителем, наставником, если таковые были?

— Своим учителем я считаю Дзидру Калныню, латышского литературоведа-германиста, профессора Латвийского университета. У неё была небольшая книжка о современном романе и множество статей в латышской печати по разным вопросам литературы Она ввела меня в мир западногерманской литературы, которой я потом долго занимался — начиная с аспирантуры — у неё же. Не могу сказать, что она меня чему-то конкретно учила, но несколько лет близкого общения с нею как с личностью, человеком не только очень умным, но и очень тонким и человечески глубоким, значили для меня очень многое. Она рано умерла, но остались замыслы и начатые большие работы, например книга «Запах лепестка» — о литературе, конечно. Заметьте, не цветка, а отдельного, незаметного лепестка, то есть тонкие смысловые оттенки отдельной фразы или слова — оттенки, в которых преломляется целый мир.

— Какие книги отечественных и зарубежных литературоведов оказали на вас наиболее сильное воздействие? В чём секрет их влияния?

— Когда я всерьёз начал заниматься литературоведением, я открыл для себя сначала одну статью, а затем и книги Михаила Бахтина. Тогда, в конце 60-х годов, хотя уже были изданы две его книги, о Бахтине нигде не писали: официальному советскому литературоведению той поры он был не нужен и очень не угоден. Первое знакомство со статьёй Бахтина было настоящим потрясением и откровением: я почувствовал, что не только ничего не знаю, но и ничего не понимаю в литературе. Это был решающий момент — я стал открывать для себя работы литературоведов, о которых тогда упоминалось очень глухо, — это были труды русской формальной школы, очень большое значение имела для меня трёхтомная «Теория литературы», написанная молодыми сотрудниками ИМЛИ. Тут я стал догадываться, сколько энергии смыслов разного масштаба таится в каждом литературном «приёме». Во всех этих трудах я находил то, что тогда искал, не всегда даже понимая, что же ищу. Лекции, а потом книги и статьи Юрия Лотмана, которые тогда нужно было добывать, одалживать на три дня — так же, как и тогда ещё не изданные работы Бахтина, которые ходили «в списках», — тоже открывали глаза на многое — это был своего рода котёл, из которого я черпал подходы, идеи и поддержку.

— Как менялись ваши исследовательские приоритеты в течение времени? Какая научная проблема особо значима для вас сегодня?

— Сначала я занимался западногерманским романом, писал диссертацию о лирическом романе — тут меня интересовали две вещи: во-первых, особая структура мышления писателя и построения текста лирического романа и, во-вторых, особая концептуальность этой литературной формы самой по себе. Я увидел в ней то для себя важное, что искал и в жизни: утверждение ценности автономной, внутренне независимой личности, способной противостоять социуму со всей его идеологией. При этом больше всего меня увлекало то, что эта концептуальность не декларируется, реализуется не столько на словах, сколько на уровне самого построения произведения, на уровне онтологии его формы. Потом мне показалось интересным и просто необходимым понять внутреннюю структуру романа как такового — как универсальную структуру определённого типа мышления — романного мышления, связанного не только с конкретно-историческими формами бытия человека, что понятно едва ли не само собой, но и со структурами его бытия и сознания, коренящимися в его антропологической природе. Для этого я написал очень большую книгу, которую, чтобы издать, пришлось разделить на две как бы отдельные книги. Одну из них я потом представил к защите в Институте мировой литературы как докторскую диссертацию. В ходе этой работы я мог актуализовать свои старые идеи о творческой природе художественного мышления, о творческом акте, заключённом в структуре литературного произведения — организации художественного текста, изучая, постигая и переживая которую, мы переживаем деятельность художника, так перерабатывающего разные формы человеческого опыта, что читатель видит своего рода чудо возникновения, сотворения особого поэтического мира, где то, что мы знаем (или не знаем о себе), обретает самостоятельную, саморазвивающуюся жизнь, являющую нам себя в полноте, которая в прочей — практической — нашей жизни нам недоступна — и в смысле конкретного жизненного опыта, и в смысле понимания реальности. Это и есть искусство. К сожалению, сейчас искусство и творчество мало кого интересует: литературоведы опять, как и в XIX веке, занимаются тем, что лежит до искусства и вокруг него. Поэтому речь идёт не столько о смыслах, сколько о механизмах социально-психологического существования.

В дальнейшем мои литературоведческие штудии оказались связанными с тем, что я преподавал в университете. В ходе чтения даже совсем рутинных лекций на самые рутинные темы всегда возникают новые вопросы и идеи, которые постепенно становятся чем-то, что следует продумать и осуществить. Сначала их пытаешься реализовать в нескольких рассуждения прямо на лекции, потом в статьях, затем они начинают воздействовать на лекционный курс, по-новому его структурировать — так моей проблемой стала проблема особого языка художественной культуры ХХ века, потом возникла проблема особых форм организации романа XX века, затем — проблема «художественный язык и язык культуры», затем — проблема границы как феномена художественного языка (то есть категории, позволяющей различать элементы и определённые структуры этого языка). Наконец, проблема, которая беспокоила меня лет двадцать, — проблема аутентичности художественного высказывания. Эта проблема кажется мне теперь одной из самых главных в искусстве.

Перейти к Части 2 »»

Метки:

Оставить комментарий


Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: